Сердечный подход: интервью с астраханским сосудистым хирургом Константином Егоровым

Есть такие представители астраханского медицинского сообщества, при упоминании которых практически в любой компании хоть один человек да скажет: «Да он же очень крутой! Он моему брату-свату-дяде (нужное подчеркнуть) жизнь спас!». Наше сегодняшнее интервью как раз с таким врачом.

Но что, если мы скажем, что нынешний светоч региональной системы здравоохранения в свое время не с первой попытки поступил в медицинский вуз, из-за чего до заключения трудового договора с Гиппократом успел поработать дворником, сторожем и учеником токаря? И что раньше сильно комплексовал из-за того, что, конечно, касается сердец человеческих его труд, но никак не скальпель?

Разрешите представить: заведующий сосудистым отделением больницы им. Кирова Константин Егоров, три года назад с нуля открывший его там. Мы, признаться, во время общения с ним окончательно и бесповоротно попали под лавину его обаяния, а по нашим сосудам и венам побежало восхищение уровнем профессиональной осознанности собеседника. Несколько его цитат мы и вовсе решили запомнить, настолько они нас, что называется, зацепили. Так что очень надеемся, что в этом тексте нам удастся передать хотя бы часть харизмы, человеческого и медицинского масштаба нашего респондента.

Ну и прежде чем начать, небольшая ремарка. Четыре года мы ведем репортажную рубрику «Как это работает», в которой показываем вам закулисье предприятий, организаций и компаний. Где нас только не помотало за это время: от секс-шопа до морга, от мужской колонии строгого режима до мужского же монастыря, от перинатального центра до паллиативного детского отделения. И вот мы решили добавить новую рубрику «Кто эти люди». Ведь за каждой локацией стоит человек. И с этими людьми мы решили проводить интервью. В нашем дебютном выпуске Константин Егоров.

Всё, пора знакомиться!

Обточить шестеренки судьбы

Анастасия Вербина: Начнем с самого простого. Константин Алексеевич, чем занимается сосудистое отделение?

Константин Егоров: Не поверите, сосудами. Вообще специальность называется «сердечно-сосудистый хирург». Я очень долго комплексовал из-за того, что у меня сертификат сердечно-сосудистого хирурга, а сердце я не оперирую сердце. Но когда был в зарубежных клиниках, узнал, что и у них сосудистые операции и кардиохирургия четко разделяются.

Есть еще условное название «флебология». Часть врачей называют себя флебологами и занимаются только венами. Но если говорить о сосудистой хирургии в целом, то наша сфера гораздо шире.

Все, что дошло до сердца, — это уже кардиохирургия. Все, что зашло в череп, — нейрохирургия. А основные магистральные сосуды шеи, сосуды в животе, на руках и ногах — это наше.
Если речь идет о ранении сосуда, мы его восстанавливаем. Если об атеросклеротическом поражении, это уже типичные для нас операции на сосудах шеи, аорте, ногах. Есть большая группа экстренных вмешательств, например, эмболии. Что-то вылетает из сердца, летит дальше, закрывает просвет сосуда, и мы должны это достать.

Есть и редкие случаи: опухолевые тромбы, портальная гипертензия, ситуации, когда опухоль прорастает в крупный сосуд и онкологи зовут нас для его резекции. То есть существуют поточные операции, а существуют редкие. Мы занимаемся и тем, и другим.

— Сейчас вы говорите о сосудистой хирургии как о совершенно своем деле. Медицина изначально была вашим выбором, вы ведь из врачебной династии?

— Дедушка с бабушкой врачи, папа врач. Двоюродная сестра тоже в медицине. Родная сестра медицинский институт окончила, причем училась очень хорошо, в отличие от меня, но работать по специальности не стала.

А поступление в медицинский, честно говоря, было не совсем моим решением. Это был тот возраст, когда за тебя многое решают старшие. Есть много людей, которые говорят: «Я отучился для родителей», а потом не идут работать по профессии. У меня сложилось иначе.

Я ведь с первого раза не поступил. И за это время успел поработать учеником токаря, дворником, сторожем. У меня трудовая книжка тогда уже открылась.

Учеником токаря меня устроил родной брат отца, он инженер. Видимо, решил показать, как люди работают. Приходишь в 07:45, встаешь к станку. Квалификации никакой, поэтому дают самые примитивные вещи. Стоит ящик железок, и ты с восьми утра до пяти вечера, с перерывом на обед, делаешь одно и то же движение.

Месяцев на пять меня хватило. Потом ребята сказали, что есть место санитара в больнице. Я подумал: хоть к медицине поближе и там всего-то людей носить на третий этаж! После ученика токаря мне это вообще мечтой показалось: туда отнес, сюда принес, еще и чай попить можно.

Наверное, все это на меня повлияло. Потом в институте я уже старался учиться, чтобы, не дай бог, обратно в то состояние не вернуться.

— А когда этот выбор родителей стал уже вашим собственным?

— Наверное, курса с третьего. Я для себя сделал вывод: то, чего ты достигаешь сам, несешь потом через всю жизнь.

Я пошел в хирургический кружок. Причем сначала бегал по разным кружкам, искал. Потом оказалось, что можно дежурить, и я начал дежурить. Вот тогда сразу увидел разницу между теорией в институте и практической медициной. Сейчас понимаю, что пространство между ними действительно достаточно большое.

В хирургической среде меня постепенно стали запоминать. Когда поступил в интернатуру по хирургии, кто-то сказал: «А, Егоров хитро поступил, по блату». А то, что я четыре года из хирургии практически не вылезал, никто не учитывал.

Бывали недели, когда я по три ночи дежурил, а потом шел на учебу. И постепенно менялось восприятие. Сначала у тебя обывательский взгляд. Особенно тогда, в 90-е: ДТП, тяжелые травмы, огнестрельные ранения. Все это производит очень сильное впечатление.

А через два-три года я заметил, что дома мне уже нечего рассказывать. Не потому, что ничего не происходит. Просто ты переходишь на другой, более профессиональный уровень восприятия. То, что раньше казалось невероятным событием, становится рутиной.

Права бабушки из Камызяка

— То, что для обычного человека выглядит шоком, со временем становится вашей повседневностью. Как после всего увиденного вообще остаться в профессии, а не в какой-то момент сказать: «Нет, ребята, я больше не могу»?

— Потому что этот опыт не вываливается на тебя из мешка за три минуты. Он складывается постепенно, как копилка. Тут добавилось, здесь добавилось.

Если бы все это произошло за полгода, наверное, можно было бы сойти с ума. Бывали периоды, когда действительно наваливалось очень много, когда даже сон пропадал. Потом стабилизируешься.

Сейчас, когда возникает экстренная ситуация, я уже понимаю: все плановое в сторону, занимаемся только экстренным. Раньше я бы пытался успеть все сразу, надрывался, истерил. Сейчас отношусь спокойнее. Понимаю, что постепенно из всего выберемся.

Вместе с таким опытом наверняка приходит и профессиональная деформация. Где для вас проходит грань между ней и врачебным цинизмом?

У меня цинизм, скорее, появился по отношению к коллегам. Я иногда вижу, насколько люди вообще не погружаются в пациента.

Я не говорю, что сам идеально работаю. У меня тоже бывают ошибки. Но ты хотя бы разбери случай, пойми, что произошло и почему так больше не должно быть.

Еще не люблю просьбы про «к этому пациенту отнесись внимательно». А я почему в целом должен к кому-то относиться невнимательно? Чем этот пациент отличается от бабушки из Камызяка? Вот этот перекос несправедливости меня всегда раздражал. Наверное, моя профессиональная деформация именно в этом.

— А по отношению к самим пациентам цинизма за эти годы не появилось?

— Нет. Наоборот, когда работаешь лет 15-20, понимаешь, что иногда половину беседы ведешь просто потому, что человеку надо поговорить.

Конечно, с опытом многое начинаешь видеть сразу. Человек зашел, сел, и ты уже примерно понимаешь: скорее всего, это не мой пациент, его надо к неврологу или ортопеду. Но нельзя на этом закончить разговор. Потому что он может договорить, рассказать еще что-то, и окажется, что ты проморгал важный момент.

Особенно когда человек приходит с пачкой выписок, буквально как с колодой карт. И тут уже включается профессиональная охота: хочется наконец разобраться, чтобы человек закончил эти бесконечные хождения по врачам.

Я раньше не понимал, как можно сорок минут собирать анамнез. А потом увидел профессионалов, которые именно благодаря подробнейшему разговору с пациентом ставят диагнозы.

У хирурга задача в чем-то проще. Мне нужно понять: этого человека уже надо оперировать или пока можно лечить без операции. И если операция пока не нужна, интерес к пациенту терять нельзя. Ему надо объяснить, что делать дальше, к кому идти, как лечиться.

— Получается, хирург должен уметь не только вовремя взяться за скальпель, но и вовремя его отложить?

— Конечно. Особенно с появлением коммерческих структур очень важно не расширять показания к операции.

В сосудистой хирургии это еще сложнее. Приходит пациент с множеством заболеваний. И ты должен решить: мы сейчас будем спасать ногу или, борясь за эту конечность, можем потерять всего человека?

У него может быть сердечная недостаточность, снижены когнитивные функции, проблемы с почками. А впереди четырехчасовая операция, диагностика с контрастом. Добавим мы ему здоровья своим спасением или сделаем хуже?

Конечно, хочется спасти конечность. Но каждый раз приходится собирать всю мозаику: сердце, голову, почки, легкие, общее состояние. И при этом постараться сохранить ногу.

Выходи из комнаты, не совершай ошибку

— Одно из веяний современности – упомянутые вами коммерческие структуры. А насколько вообще изменилась сосудистая хирургия за те годы, что вы в профессии?

— Медицина очень быстро меняется. Еще со студенческих времен нам говорили, что медицинские знания каждые пять лет удваиваются. Тогда я был поражен этой цифрой. Но если сравнить меня 20 лет назад и сейчас, мне за некоторые вещи просто стыдно. Я вспоминаю отдельных пациентов и понимаю, насколько иначе сегодня мы бы их лечили.

Но нас тогда так учили. Медицина меняется, и врач должен меняться вместе с ней. А потолка в профессии нет. Когда человек говорит: «Я достиг потолка», значит, надо выходить из этой комнаты и искать следующую.

Если говорить о массовой сосудистой хирургии, изменения огромные. Когда я пришел в нее, значительная часть операций приходилась на флебэктомии, то есть операции по поводу варикоза. Артериальных реконструкций было гораздо меньше.

Сейчас у нас за девять месяцев около 600 операций, а флебэктомий из них всего пять. Практически все остальное связано с артериальной реконструкцией.

Причем сегодня мы делаем повторные реконструкции. Вторые, третьи. Берем вену с руки, используем ее на ноге, ищем варианты, чтобы сохранить конечность. То, что раньше могло восприниматься как ситуация, в которой повторно уже не полезем, сегодня становится рабочей задачей.

Молодые врачи, которые отработали два-три года, уже делают повторные реконструкции. И в этом преимущество молодого доктора: если правильно его учить, у него нет твоих старых страхов.

Я прекрасно помню свою первую операцию в рубцах. Три часа выделял анастомоз и думал, что эта операция никогда не закончится.

У хирургов есть старая шутка про три стадии сложной операции. Первая: «Зачем ты взял этого пациента?» Вторая: «Зачем ты пошел в медицину?» И третья: «Зачем ты вообще родился на свет?» Тогда я прошел все три.

А сейчас подобные операции у нас идут по две-три в неделю.

— Вместе с методиками меняется и техническое оснащение. Что сегодня позволяет делать то, что раньше казалось значительно сложнее?

— Появилась возможность сочетать открытую и эндоваскулярную хирургию. Это и есть гибридные операции.

Эндоваскулярное лечение позволяет работать внутри сосуда с помощью баллонов и других инструментов. Но следующий этап заключается именно в комбинации этих методов с открытой хирургией.

Технически возможности огромные. Вопрос часто упирается в оборудование и расходные материалы. Есть, например, стент-графты для аорты. Это конструкция, которую заводят в просвет сосуда и устанавливают внутри. Она должна соответствовать размерам конкретного пациента, анатомии сосуда, его изгибам. Фактически все нужно подобрать под конкретного человека.

То есть многое уже придумано. Задача в том, чтобы иметь возможность этим пользоваться.

— 600 операций за девять месяцев текущего года, ежегодно порядка 700-800. Результат работы запущенного три года назад отделения впечатляет, а у вас какие ощущения от деятельности отделения?

— Практически все пациенты, процентов 70, найдены здесь, в других отделениях больницы. Для отделения, которое открывалось в городской больнице с нуля, объем сразу получился очень большим. Пациенты со стенозами сосудов шеи, пациенты с проблемами ног, аневризмы, экстренные разрывы аорты. Я иногда думаю: а куда раньше девались все эти пациенты?

Я, например, не ожидал такого количества экстренных разрывов. Раньше, когда работал в областной больнице, нам могли позвонить из другой больницы: разрыв аорты. Пока приехали, пока все организовали… А здесь мы уже сделали семь таких операций.

При разрыве счет может идти на часы. Поэтому принципиально важно, чтобы помощь была рядом.

— Такое количество операций говорит в целом о росте объема работы для больниц?

— Когда я работал санитаром в начале 2000-х, в самый тяжелый экстренный день в больницу могло обратиться около ста человек. Тогда это казалось огромным потоком. Сейчас через приемное отделение может проходить 250-280 обращений.

Одна из проблем в том, что часть функций первичного звена фактически перемещается в больницы. Людям проще приехать в приемное отделение, где их обследуют, чем долго ждать обследования через поликлинику. В результате в приемнике оказывается множество пациентов, которым нужна амбулаторная помощь.

Здесь очень важен клинический опыт врача. Он должен понимать: вот тяжелый пациент, его надо немедленно двигать дальше на диагностику, а вот человек, которому достаточно амбулаторного лечения. И хороший участковый терапевт в такой системе вообще невероятно важен.

Истина в вине

— Как при таком количестве работы вообще успевать жить?

— Вот это в последнее время меня как раз больше всего стало тяготить.

В семь утра выехал из дома, в семь вечера приехал. Здесь отработал, потом в частную клинику, потом еще вечером могут позвонить.

Раньше я дежурил какое-то несметное количество дежурств. За первые примерно 10 лет работы у меня накопилось три полных отпуска. В какой-то момент пришлось одним днем увольняться и снова оформляться, чтобы со мной рассчитались за эти отпуска. Я до сих пор толком не знаю, сколько у меня должно быть официальных выходных. Не успевал это считать.

Сейчас понимаю, что постоянно держать такой темп невозможно. Можно бежать этот марафон три года, четыре, а потом начинаешь чувствовать выгорание.

— И при этом вы же еще занимаетесь виноделием. Как оно появилось в вашей жизни?

— Занимаюсь, вот вчера я как раз переливал красное вино из бочки.

Идея появилась примерно в 2012 году. Я думал, что со временем это может перерасти во что-то большее. Потом обстоятельства изменились, проект застопорился. Но бросать жалко.

Я вижу, как это должно выглядеть: маленькая частная винодельня, куда люди приезжают, сидят, пробуют вино. У меня нет идеи делать какую-то супервинодельню. Хочется, чтобы это было небольшое место, которое хотя бы само себя кормит. Пока это очень дорогое хобби.

Но недавно я снова понял, какое удовольствие оно мне приносит. Когда нет основной работы, когда действительно появляется свободное время, ты занимаешься этим совсем иначе. В какой-то момент я уже думал: надо бросать, заканчивать. А эти выходные провел там и понял, что хочу вернуться.

Работа профессионала вообще всегда завораживает. Когда смотришь со стороны, кажется: как легко он все сделал. А ничего не легко. Просто за этой легкостью стоит многолетний опыт. В виноделии то же самое.

— Можно ли снизить нагрузку, передавая больше работы молодым врачам?

— Я именно этого и хочу. Есть модель, когда заведующий искусственно ограничивает всех остальных и создает собственную незаменимость. Тогда он звезда: нет заведующего, и работа встала. На мой взгляд, это тупиковая ветвь развития.

Не надо бояться, что тебя кто-то подсидит. Если боишься, сам развивайся и двигайся вперед. Молодые врачи должны расти.

Раньше мне, конечно, было приятно, когда пациент говорил: «Мы хотели именно к Егорову». Звездность где-то внутри царапала. Сейчас вообще не царапает. Я хочу, чтобы ребята выстроились в одну линию и могли делать эту работу без меня.

— Но пациент часто видит молодого врача и думает: «Ой, сейчас он будет на мне учиться». Насколько оправдан такой страх?

— За свое отделение могу сказать: я своими ребятами горжусь. Конечно, у каждого есть личные особенности. Но главное, что все они рукастые и профессионально хорошо подготовлены.

Самое опасное в медицине, когда возникает каскад ошибок. Один что-то пропустил, второй пропустил, третий. Потом разбираешь историю и видишь: там была не одна ошибка, а несколько подряд. И, возможно, всей этой истории не случилось бы, если бы кто-то в самом начале оказался чуть внимательнее. Поэтому я своих учу не пропускать.

Один из врачей, который у меня учился, уехал в Грозный. Говорил мне: «Конечно, когда знаешь, что вас рядом нет, немного тревожно».

А меня, наоборот, иногда напрягает их вера в меня. Они верят в меня больше, чем я сам. Просто они не видели моего становления. Они пришли уже тогда, когда определенный навык был сформирован. А я-то помню, как сам всему учился.

— Но ведь опыт все равно важен?

— Конечно. Несколько месяцев назад мне звонит дежурный доктор. Привезла скорая пациента с подозрением на разрыв аорты. Он рассказывает клиническую картину и говорит: «Похоже, это не разрыв, я его отпускаю».

Я отвечаю: «Ты мне стопроцентный разрыв сейчас рассказываешь. Вези его, пока я с работы не ушел».

В итоге действительно оказался разрыв. Но это не потому, что я какой-то гениальный диагност. Просто ты это уже видел. И по клинической картине понимаешь: этого человека надо как можно быстрее обследовать и оперировать.

В хирургии любые серьезные сомнения требуют максимально быстрой проверки. Конечно, существуют протоколы: УЗИ, КТ, анализы. Но чем дольше мы возимся с пациентом в приемном отделении при такой ситуации, тем больше времени теряем.

Для молодых врачей это очень важно: понимать тактику. Иногда нужно все остальное отменить и заниматься только этим больным.

Все течет, все меняется

— Возвращаясь к возросшему количеству пациентов. Многие врачи говорят, что люди стали сознательнее относиться к здоровью. Вы это замечаете?

— Очень. Социальные сети тоже на это влияют. Где-то они повышают тревожность, но в целом общество сильно изменилось.

Я видел пациентов тогда и вижу сейчас. Сама патология никуда не исчезла, но отношение к здоровью меняется радикально. Люди действительно принимают лекарства, интересуются своим состоянием.

Конечно, остаются пациенты со своими убеждениями. Например: «Мне статины нельзя». Спрашиваешь: «Почему?» Ответ: «Потому что я не хочу». И каждый раз приходится заново объяснять.

Но меня всегда немного пугает другое. Ты сегодня с уверенностью рассказываешь человеку, как правильно лечиться, а потом вспоминаешь себя 20 лет назад. Не дай бог через двадцать лет кто-нибудь скажет про наши сегодняшние методы: «Вы этим людей лечили?»

Поэтому главное для врача, на мой взгляд, не застывать.

— Получается, что профессиональное обучение для врача не заканчивается никогда?

— Конечно. Самое страшное, когда человек получил знания в студенческие годы, а потом до 70 лет несет их с собой и считает, что этого достаточно. Надо ездить учиться, смотреть, что изменилось. Хотя бы на конференции. Да, там будет сухая выжимка, но ты получишь что-то свежее.

Медицина должна опираться не на принцип «наш профессор всегда делал так», а на знания, которые проверяются и обновляются. Нельзя превращать то, чему тебя когда-то научили, в догму.

Пациентов становится больше, а врачей нет. Кадровый дефицит в медицине остается. Почему молодые врачи не идут работать?

Они не хотят брать на себя такую ответственность.

Медицина немного ушла из сферы оказания помощи в сферу обслуживания. Плюс сегодня очень высокое правовое давление. Врач должен чувствовать юридическую защищенность. Должна существовать система, при которой юридическими вопросами занимаются профессиональные юристы больницы, а врач прежде всего остается врачом.

Есть и финансовая сторона. Когда я стал получать достойную зарплату, понял, насколько это освобождает. Ты уже не думаешь о дополнительных заработках.

Но чтобы прийти к достойному доходу в профессии, иногда надо 10 лет работать в одном направлении, расти, осваивать сложные операции.

Никто не хочет работать за копейки в ситуации, когда сверху тебя подталкивает администрация, с другой стороны давят пациенты, а ты постоянно находишься между ними.

— Давайте о другой молодежи, не о молодых специалистах вашего отделения. Ваши дети собираются продолжать врачебную династию?

— Я никого не стал заставлять. У меня трое детей: два сына и дочь. Дочь пока в шестом классе. Старший учится на логиста. Средний выбрал IT. Может быть, дочь когда-нибудь захочет, не знаю. Но ни уговаривать, ни отговаривать не буду.
Мне кажется, прошли времена, когда ребенка надо было любой ценой заталкивать в профессию. Есть примеры, когда родители настояли, ребенок отучился, а потом говорит: «Вы хотели, я для вас и учился». Сейчас отношения между родителями и детьми в этом смысле стали свободнее. И, мне кажется, это правильно.

Человек по ту сторону халата

— А если бы сегодня можно было вернуться назад и снова выбрать профессию, вы пошли бы во врачи?

— Однозначно, да. Я периодически задавал себе этот вопрос. Когда начинал заниматься сосудистой хирургией, у нас работал пожилой доктор. Его уже несколько лет нет в живых. Однажды он сказал: «Если бы сейчас я жизнь менял, я бы в медицину не пошел». Мне тогда было очень не по себе от этой фразы. И она периодически всплывает в голове.

Но я бы пошел. Общение с людьми бесценно. Иногда на приеме встречаешь интересного, умного человека, вы оказываетесь на одной волне, и прием превращается уже просто в человеческую беседу.

Конечно, хотелось бы избежать некоторых ошибок. Но, наверное, нельзя получить опыт, не совершив их. Когда меня в 2012 году поставили заведующим в Александровской больнице, я формировал коллектив, совершал ошибки, тратил огромное количество сил. Когда потом предложили открыть отделение здесь, все прошло гораздо легче. Мы сразу вышли на другой уровень операций, потому что у меня уже был этот опыт.

И сейчас отделение получилось таким, каким я хотел его видеть. У нас практически только хирургическая работа. В отдельные месяцы оперативная активность доходит до 99%.

Поэтому да. Если человек счастлив и находится на своем месте, думаю, он выбрал бы свою профессию снова.

— А кто для вас хороший врач? Какие качества для этого важнее: человеческие или профессиональные?

— Если человек профессионал, он может быть даже грубоватым в общении. Потому что пациенты иногда принимают подчеркнутую внимательность и красивые разговоры за профессионализм. А я вижу, как за большими словами иногда прячется непрофессионализм.

Для меня хороший врач прежде всего начинается с диагноза. Он должен понимать, что происходит с пациентом и куда его направить. Если врач просто говорит: «Это не мое», возникает вопрос: а дальше человеку куда? Он ведь не от хорошей жизни к врачу пришел.

Хороший врач, даже если заболевание не по его специальности, хотя бы подскажет направление и специалиста.

Если говорить о хирурге, хороший показатель, когда он умеет воздержаться от операции. Если хирург говорит: «Вам пока не надо оперироваться, лечитесь консервативно», это тоже показатель. Особенно если он объясняет, почему операция сейчас не нужна. Хирург должен уметь объяснить суть проблемы и причину, по которой предлагает вмешательство или, наоборот, отказывается от него.

Еще один важный момент: нельзя заменять клиническое мышление одними исследованиями. Потрогал, пощупал, поговорил с человеком, собрал анамнез, и уже половина диагноза должна складываться. А потом подключаются инструментальные методы.

Кем бы ты ни был, к пациенту как минимум надо прикоснуться.

Поделюсь лайфхаком, как всегда попадать к хорошим врачам. Не надо иметь полный арсенал медиков. Надо найти одного хорошего врача и дружить с ним. Если понадобится травматолог, нейрохирург или гематолог, он скажет, к кому идти. Правда, при нынешней загрузке надо понимать: у хорошего врача будет очередь.

— А есть пациенты, операции, которых помните до сих пор, спустя годы?

— Как ни странно, хорошие воспоминания часто быстро исчезают с горизонта.

Ты сделал человеку операцию, все хорошо, и он больше к тебе не приходит. И иногда кажется, что твоя работа вообще бесполезна, потому что постоянно видишь тех, кто вернулся с новой проблемой. А потом встречаешь человека где-нибудь через десять лет: «Здравствуйте». И думаешь: так это же тот самый пациент! Живой, ходит. Ну счастье какое.

Или приходит через пять лет человек, у которого был разрыв аорты. Ты тогда его оперировал и думал, что шансов почти нет. А он приходит своими ногами.

Но в голове почему-то сильнее остаются тяжелые случаи. Молодые ребята и девчонки, которых не удалось спасти, тяжелые инфекции, газовые гангрены. Хорошему порадовался и пошел дальше, а плохое остается.

Я всегда говорю молодым врачам: тяжелый случай надо запоминать и разбирать не для того, чтобы всю оставшуюся жизнь себя корить. Его надо помнить, чтобы это не повторилось.

Вместо послесловия

Есть известная шутка, что хороший врач лечит болезнь, а очень хороший лечит человека. После разговора с Константином Егоровым хочется немного поспорить с самой конструкцией этой фразы. Потому что здесь, кажется, вообще невозможно провести границу: где заканчивается диагноз и начинается человек, где заканчивается хирургическая техника и начинается ответственность, где профессиональный опыт превращается в то самое едва уловимое врачебное чутье.

Впрочем, сам Константин Алексеевич наверняка не согласился бы с пафосом про чутье. В его рассказах вообще удивительно мало героического флера для человека, чья работа временами буквально измеряется часами до спасения пациента. Вместо него есть УЗИ, КТ, анализы, анамнез, накопленный опыт, разобранные ошибки и четкое понимание того, когда нужно оперировать, а когда скальпель лучше оставить в покое.

Пожалуй, самая интересная деталь этого разговора даже не в том, что заведующий сосудистым отделением когда-то стоял у токарного станка и носил пациентов на третий этаж. И не в том, что после больницы он способен переключиться с сосудов человеческих на виноградную лозу и переливать красное вино из бочки. Самое любопытное заключается в другом: спустя годы, сотни операций и накопленный авторитет Егоров, судя по его собственным словам, все меньше стремится быть незаменимым. Наоборот, он хочет, чтобы однажды отделение прекрасно работало без его обязательного присутствия.

Наверное, это и есть одна из самых парадоксальных примет профессионализма. Сначала ты годами учишься делать то, чего не умеют другие. А потом начинаешь учить других делать это не хуже тебя.

И если после всего разговора попытаться найти одну фразу, которая могла бы стать его эпиграфом, далеко ходить не придется. «Общение с людьми бесценно», — говорит Константин Егоров, объясняя, почему, если бы пришлось выбирать заново, он снова пошел бы в медицину. После полутора часов разговора начинаешь понимать, что для него это не дежурная фраза о любви к профессии. За диагнозами, сосудами, операциями и историями болезней он по-прежнему видит человека. Возможно, именно поэтому спустя десятилетия работы медицина для него так и не превратилась просто в работу.